October 8th, 2014

ведьма

Начальник Донбасса. Продолжение.

— Как к вам пришла эта идея?
— Я смотрел телевизор. Порошенко сказал, что двадцать четвертого числа он пройдется победным маршем.
— И у вас раздулись ноздри?
— Да. Мысль родилась мгновенно.
— Жалеете об этом параде?
— Ни капли. А весь мир орал об этом моем поступке. Вот тогда я, наверное, и прославился. А я стоял и наблюдал за парадом.
— Что вы чувствовали?
— Жалость.
— Но ведь вы и были тем человеком, который мог это все остановить.
— Но я жалость не к пленным чувствовал, а к тем, кто их сюда послал. Рядом со мной стоял человек, у которого убили двух сыновей. И мать, сына которого они задушили.
«Эта война хуже гражданской войны семнадцатого года. Потому что это война со своими»
— В этой войне вы узнали что-то новое о человеке?
— Я видел столько героических поступков. Я видел предательство. Я видел трусость. Я помню глаза восемнадцатилетнего пацаненка, который, обвязавшись гранатами, кинулся под гусеницы танка.
— Почему вы его не остановили?
— Не успел. Я находился на другой стороне дороги. Я только успел подбежать и поймать его последний взгляд. Этот пацан подорвал танк, потому что танк лез на раненых. Их там лежало около тридцати человек. Он хотел их тупо передавить гусеницами и даже не стрелял. А пацаненок пожалел их. У него самого были перебиты ноги, но у него были гранаты. И он не раздумывал. А экипаж танка уже мы расстреляли, — он смотрит в мобильный телефон. — Пятьдесят восемь вызовов… Пять-де-сят во-семь… Когда Шахтерск был предан, нас туда пришло сто семьдесят восемь человек, а против нас была группировка из трех тысяч. У них было двести единиц боевой техники, а у нас — шесть. Мы за двое суток город практически освободили. По всем законам военной тактики, нас — наступавших — должно было быть минимум в три раза больше. А нас было в десять раз меньше. Это другая война. И жестокость тут — другая. И трусость — другая. Эта война хуже гражданской войны семнад-цатого года. Сказать почему? Потому что это война со своими.
— Врагов вы считаете своими людьми?
— Ну а почему они не свои? Многие наши соседи воюют на той стороне. Они не разделяют наших убеждений. Большинство военнослужащих с той стороны — родом из Донбасса. И они тоже вызывают огонь на себя, как мы это делали на Саур-Могиле.
— Кто вы для этого города?
— Ну-у-у… я лучше скажу, что этот город для меня. Я здесь хочу жить и умереть, — говорит мечтательно. — Я разговаривал со священником недавно, когда крестил дочку погибшего ополченца. Он отвел меня в сторону и задал только один вопрос: когда мы уничтожим людей, сидящих в аэропорту? Ты понимаешь, что меня спросил об этом священник — когда мы у-нич-то-жим?.. В нем в тот момент говорил не священник и не человек, а житель Донецка. А жители Донецка — совсем другие люди.
— Вы верите в Бога?
— Да.
— Бог видел парад пленных?
— Да. Он видел парад и он видел на нем меня. Бог видел, как я в тот момент грешил.
— А вы грешили?
— Конечно. Но я скажу одно. Этот парад перевернул сознание всего мира. И в первую очередь сознание тех людей, которые посылают сюда своих сыновей. У многих я вызвал антагонизм. Многие хотели порвать меня как бобика… Я был самым несчастным человеком на этом параде. На самом деле я в тот день напился. Но обратите внимание на то, как после парада изменилась конъюнктура политическая — даже в России. Все поняли, что идет война, а не АТО.
«В Минске у меня был выбор — предать или не предать. Я не предал»
— Вы постоянно вздыхаете. Что у вас на сердце?
— С ним все в порядке, просто оно болит. От того, что когда я во время парада смотрел на своих пацанов, мне хотелось их всех собой укрыть, чтобы они никогда в таком параде не шли… Знаешь, ведь эту войну вы не считаете ужасающей. Для вас ужасающая война — это сотни тысяч убитых, концлагеря. Но мир поменялся. Поменялись и войны.
— Расскажите про своего деда.
— Он всегда ходил в военной форме. Говорят, я на него похож. Мой прадед Степан Захарченко начал войну в полпятого утра под Брестом командиром гаубичной батареи и закончил ее в Праге… Я хочу, чтобы все закончилось и побыстрее воцарился мир.
— Вы сможете это сделать?
— Если произойдет предательство, то не смогу. Страшная вещь на самом деле — предательство. В Минске у меня был выбор — предать или не предать. Я не предал.
— При этом многие ополченцы недовольны тем, что их дома остались на территории, подконтрольной Украине.
— Но… я как нормальный военный понимаю, что армия истощена. Ты думаешь, у нас потерь нет? Есть. Пополнение приходит, но оно необученное. Срок обучения занимает два месяца.
— Российская армия вам не помогает?
— Это второе большое заблуждение россиян. В России много либеральных течений. И вот когда за этими течениями наблюдаешь, то начинаешь понимать, что та победа, которую мы завоевали… Не будем об этом. Чтобы ты понимала — с момента подписания мной соглашений пятого сентября и по второе октября мы отвоевали тридцать восемь населенных пунктов.
— То есть вы нарушали перемирие?
— Нет! Ни в коем случае! Мы стреляли в ответ! Всегда и постоянно. Ни разу — первые.
— А кого вы не предали в Минске?
— От нас ждали, что мы подпишем ту линию, после которой то, что мы забрали, мы должны были отдать. Я отказался это подписывать. Это было бы предательством по отношению к людям, которые там живут. По отношению к тем, кто все это с боем брал. Я тебе больше скажу… Я только что написал заявление об отставке. Ты сидишь сейчас рядом с человеком, который через два с половиной часа уже может не быть премьер-министром. И ты единственный журналист, который знает об этом. Я не могу предать своих людей. Я вчера всю ночь не спал. Мы решали, что делать дальше, и мы решили — не отступать. Но если я сейчас не уйду с этого поста, то я стану предателем. Потому что меня заставят подписать эту линию.
— Не подписывайте.
— Заставят.
— Кто?
— Ха-а-а… Пойдем, я покажу то, что хотел показать. Ты будешь жить гарантированно долго.
«Захочешь жить — в могилу нырнешь»
Группа из пяти мужчин обходит забор, за которым виднеется пустое пространство вокруг кирпичной церкви. Богородица, писанная в полный рост на стене, встречает их, когда, отомкнув калитку, они входят во двор. Мужчины идут прямиком к ней и там же встречаются с грозным ликом Христа. Их взгляды перебегают с нее на него. Заворачивают за угол. Здесь на лавке возле одноэтажного дома сидят старик и две старухи. Пробегают, скуля, собаки.
— Здравия желаю, — обращается к старикам Захарченко и в сопровождении охраны выходит на дорогу, засыпанную крошкой камня и щебня. Показывается разбитый продуктовый магазин.
— Все, пацаны, — говорит Захарченко. — Нет больше нашего магазина.
— Там мороженое было вкусное, — отзывается один.
Движутся мимо разбитых домов. Пробоины в крышах дымятся. Сворачивают в дыру, проделанную в бетонном заборе, огораживающем кладбище. Серые могильные плиты и выкрашенные бледной краской кресты тонут в высокой сухой траве. Некоторые могилы разбиты. С автоматами наготове мужчины идут по траве мягкой походкой, закрывая собой Захарченко и время от времени кружась на месте. Они принюхиваются и описывают круги, пугая могилы дулами автоматов. За забором, до конца которого они доходят, аэропорт. Там столбы с оборванными проводами упираются в небо, на котором — лишь чуть облаков. Захарченко прислоняется плечом к пробоине в бетоне, ведущей на дорогу к домам.
— А в том доме дед глухой жил, — говорит он и показывает на дом, из пробитой крыши которого курится белый дымок.
— Он еще на нас наорал, — отзывается кто-то из мужчин.
Дорога, на которую он сейчас смотрит, покрыта сухими листьями. Листья тяжело, неподвижно, словно затаившись в застывшем мгновении, лежат на потрескавшемся асфальте. Поперек дороги зеленеет кусок оторванной крыши. Белый ствол тополя держит повисшие провода.
— Пацаны, — напрягшимся голосом зовет Захарченко, — слушайте воздух.
В этот же миг воздух приходит в движение и надвигается на кладбище волной. Воет собака и захлебывается. Где-то неподалеку падает снаряд.
— Позвони Абхазу, обозначь, где мы, — говорит Захарченко поменявшимся голосом. — Слушайте воздух, слушайте воздух, — шелестит он.
Залп.
— Это уже ближе, — произносит Захарченко.
Залп.
— Рассыпались, пацаны!
Залп.
— Саша, это рядом. Саша, это совсем рядом.
— Какая красота, — доносится голос из-за могильной плиты. Смех. — Захочешь жить — в могилу нырнешь.
— Да тут трупами воняет! — смеется другой.
— Укропы своих приховали, наверное, — отзывается Захарченко. — Набрали Абхаза?
— Нет, еще не доложились.
Воздух снова приходит в движение и идет на кладбище свистя.
— Ложись!
Мужчины падают в землю. Разбитые могильные плиты выдают фонтан осколков. Приняв снаряд, кладбище, вздрогнув, успокаивается. Над ним распространяется тишина, которую прерывает мелодия, звучащая из кармана Захарченко: «Не думай о секундах свысока, наступит время, сам поймешь, наверное. Свистят они как пули у виска — мгновения, мгновения, мгновения…»
— Отходим, отходим, — поднимается он. — Они пошли в атаку. Пора тикать. Закрыть ее и вывести, — говорит обо мне. — Сделайте ей прикры…
— Ложись!
Залп. Земля принимает еще один снаряд.
— Бежим-бежим! — шелестят мужские голоса. — Пошли-пошли. Выключайте телефоны! Ло-жись! Встаем… Бежим-бежим. Ло-жись! Не останавливаться. На асфальт побежали. Все нормально. Все нормально.
Перебежав кладбище до конца, много раз падая на землю перед разрывом каждого снаряда, группа достигает конца кладбища и выходит на асфальтированную дорогу.
— Бегом! — крик, и группа молниеносно пересекает дорогу.
Теперь бегут, прижимаясь к заборам. Снаряды пробивают крыши домов.
— Это по нам работают корректировщики, — говорит самый молодой. — Они видят нас.
Добежав до поворота, группа утыкается в стариков, по-прежнему сидящих на лавочке и глядящих в небо. Рядом свистит снаряд. Оскалившись и поджав хвост, пробегает собака. Облаивает группу. Бежит дальше и скулит за поворотом.
— Почему вы отсюда не уходите? — спрашиваю стариков.
— Потому что они — с Донбасса, — с жестокостью в голосе отвечает за них Захарченко.
Он садится в машину. Поворачивается ко мне и произносит: «Мы будем жить гарантированно долго».
«Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами»
Захарченко идет по магазину «Амстор». «Это наш Саша», — слышатся голоса переговаривающихся посетителей.
— Здравия желаю, — отдает он честь деду. — Здравия желаю, — приветствует, оборачиваясь то вправо, то влево.
Он заходит в небольшую кофейню, расположенную в углу у самого входа. Здесь открыто бесплатное питание для всех, в лотках на прилавке — пюре, котлеты, салаты. Захарченко заказывает кофе, расплачивается и присаживается с пластиковым стаканчиком за столик.
— Ты готов к тому, что тебя предадут? — спрашиваю его.
— Конечно, — отвечает он.
— Те, в ком ты уверен?
— И это будет самое болезненное предательство. Но к этому надо будет подойти спокойно, иначе не пережить. У свободы — цена разная. Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами… Как ты думаешь, Путин в глазах всего цивилизованного мира — варвар? Варвар. Но если я горжусь этим человеком, то тогда, какая мне разница? Благодаря ему пробудилось то, что дремало в душах моего поколения. Он дал нам шанс что-то изменить. Если у нас не получится, мы умрем — не физически, а морально. Моральная смерть — это самое страшное. Умрет наш дух.
— А если Путин предаст?
— Ты задаешь провокационный вопрос. Но Путин никогда нас не предаст. Считай, что это моя чуйка.
— Кем ты себя чувствовал во время подписания минских соглашений?
— Чувствовал себя не в своей тарелке. Я смотрел и учился. Я замучил всех своими вопросами. Потом они сказали, что я — тупой, изворотливый и… наглый. Я сказал, что если бы судьба моей земли решалась на дуэли, то я бы, не задумываясь, вырезал бы всю вашу делегацию и сидел бы сейчас где-нибудь в Варшаве. Они — доходяги. Их одно удовольствие покромсать… Люди, которые умирают за свою землю, попадают в рай без очереди.
— Зачем ты сейчас рисковал своей жизнью?
— И твоей. Я чувствую себя негодяем. Я просто хотел тебе показать, что с нашим городом сделала война, но я не учел того, что есть корректировщики, которых мы не везде зачистили. Поэтому по нам лупил миномет. Но я должен был это предусмотреть…
«Была бы моя воля, я бы их своими зубами загрыз»
Захарченко заходит в огромный зал продуктового магазина. Ему навстречу выходит улыбающийся мужчина в костюме. Водит премьер-министра, которому, может быть, остался еще час времени на своем посту, мимо стеллажей с мукой, крупами, хлебом, сосисками, мясом и молочной продукцией.
— Самая ходовая — докторская, — не переставая улыбаться, приговаривает мужчина в костюме. — А это наша мука «Добрая выгода» — по акции, за пять девяносто восемь.
Кое-где полки зияют пустотой, но там, где продукты первой необходимости, — избыток. Возле стойки с булками Захарченко окружают посетительницы.
— Когда все закончится? — спрашивают его. — Освободите нас! Когда вы уже возьмете этот аэропорт?
— Да была бы моя воля, — отвечает он, — я бы их своими зубами загрыз.
— А что с пенсиями?! Скажите, что будет с пенсиями!
— Пенсии будем платить с нового года, — отвечает Захарченко, и женщин вокруг него прибывает. Среди них стоит одна — лет тридцати пяти, худая, с огромными голубыми глазами и вывернутым на сторону плечом. Пока женщины подходят к премьер-министру поблагодарить и задать вопрос, эта молча не сводит с его лица неподвижных глаз. Заметно, что ее бьет мелкая дрожь.
— А до нового года что?! — не успокаиваются женщины. — Вот мужчина — чернобылец, — они выталкивают вперед пожилого мужчину. — Ему жить не на что!
— До нового года будем выплачивать пособия, — говорит премьер-министр. — Тысячу восемьсот гривен.
— Саша, спасибо. Это — наш Захарченко.
Худая женщина подходит к нему близко, смотрит в глаза, дергается. Начинает говорить, и глаза ее заполняются слезами.
— У меня брат погиб. При обстреле возле школы. У меня, кроме него, не было никого. Что мне делать? Скажите мне, что мне делать?
— Я… — премьер-министр краснеет. — Я… не знаю, — он резко поворачивается и уходит.
Женщина стоит на месте, вывернув плечо и уткнувшись в него острым подбородком. Из ее глаз катятся слезы.
— Что ты чувствуешь? — спрашиваю я.
— А что я могу чувствовать? — его глаза синеют, и он, тяжело дыша, идет к выходу. — Вину я чувствую.
— Почему ты не поддержал ее? Почему не нашел для нее слов?
— А какие слова я могу найти? Что ее поддержит? Мои высокопарные высказывания? Я сожалею. Я со-жа-ле-ю! Но этого словами не выразишь. Надо что-то делать, чтобы она поняла, что смерть ее брата была не напрасной.
— Такие люди, как ты, хороши на войне. Но потом от  них принято избавляться, — говорю я.
— Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти, — произносит он, садясь в машину.
— Мавр уйдет?
— Если мавр поймет, что война закончилась, то он уйде
ведьма

Эль Мюрид с женой публично обделались.

пардон, не умею принтскрины снимать,но у меня в почте все исходники есть.
Итак, после массированного потока клеветы в отношении Захарченко, я в комментариях опубликовала свою версию.


[Spoiler (click to open)]http://artemis-r.livejournal.com/318550.html?thread=2730326#t2730326

А вообще интересная картина получается.
Жена Мюрида где-то проболталась, что хочет поставить Стрелкова главой государства временно, до возрождения монархии.
Иванов и другие члены РОВС будут заниматься представительством Стрелкова в СПб.
В РОВС кто-то проболтался, что хочет видеть у власти некоего американского наследника дома Романовых. (ссылки пока не найду, но вкратце все излагалось на секретном форуме.

Если посмотреть, кто обгаживает Захарченко - то мы видим следующие источники дезы, не считая ботов:

РОВС
Мюрид (причём, стал буквально пару дней назад)
Мозговой, которому наиболее доверяет Стрелков в Новороссии.

Сам Стрелков дезы на вбрасывает, но некоторыми эмоциональными реакциями вольно или невольно даёт отмашку на очередной этап травли.

Вот тут у меня вопросы - что Стрелков делает в этой кодле? И причём здесь Захарченко?

ЗЫ. Подумалось. Человек, опасающийся за свою жизнь (а к Стрелкову можно и по ситуации это отнести и по его поведению видно), всегда находится в информационной блокаде. Основной доступ к информации - через посредников, которым являются ... сама видишь кто.
Отсюда и характер комментариев Стрелкова.

Что касается цели товарищей - то бунт в России можно спровоцировать сливом Новороссии. И Стрелков уже в этой ситуации будет не за, а против Путина - он не простит.
чтобы вся комбинация увенчалась успехом, надо стравить командиров ополчения. Мозговой скорее всего имеет прямые контакт с РОВС, которые ему рассказывают про спарывание нашивок, голосование под дулом пистолета и прочие глупости.




За версией последовала бурная реакция от жены товарища Несмияна.

Нувыпонели, да?

— Здравствуйте, царь, очень приятно! Царь, очень приятно, царь! Очень приятно, здравствуйте, царь! Очень приятно, царь! Царь, очень приятно! Здравствуйте, царь!

Бонд. Джеймс Бонд. Царь. Очень приятно, царь! Прошу любить и жаловать. Пошла чистить свою корону. Я теперь даю распоряжения Стрелкову. Отакота.

УПД. Добрые люди дали сцылку на автора опуса - некий Грег Горай на ФБ. Прошу любить и жаловать - не каждый день меня какие-то греги гораи возводят в ранг царицы всея Руси.


На эту запись жена ссылпалась  в жж мужа, всячески меня ркламируя:-)
Я с этими записями спорила, но нет возможности  разместить здесь всё в полном объёме.

Анатолий ответил довольно интеллигентно.

Пользователь el_murid (el_murid) ответил(а) на комментарий, оставленный вами к записи в LiveJournal. Комментарий, на который был получен ответ:



А когда ув. Анатолий писал, что кое-кто СПЕЦИАЛЬНО сливает в аэропорту лучшие силы ополчения - ему ничего не жало?

ЗЫ. Где у меня кто-то клялся? Размышляли о версиях.


Ответ был таким:


Есть нюанс. Текст про аэропорт за исключением первого и последнего абзаца - полностью не мой. О чем я в них честно предупредил. Этот текст написал человек, с которым я разговаривал и который был среди выживших. Так что это была исключительно его точка зрения. Моя - несколько другая, но я ее так и не озвучивал ни разу. За недостатком информации.



Ну понятно - я и я, но лошадь не моя.

Дальше смотрим реакцию жены.



Я озвучила в своём ЖЖ версию, вернее одну из, о чём честно предупредила.
Человек, который едва выжил в аэропорту может быть обижен на весь белый свет. Это его право.
Но вы это выносите в заглавный пост и при этом ниже даёте весьма далёкие от истины комментарии о якобы низких интеллектуальных способностях Захарченко....
видите ли, я - олигофренопедагог, я работаю с аутистами, у которых уровень интеллекта крайне сложно выявить вообще.
поэтому я пользуюсь определёнными критериями.
Так вот у Стрелкова возможно интеллект высокий, но он в интервью мало проявляется (я не могу оценивать то,что не проявлено, а не проявлено может быть по разным причинам).
А вот у Захарченко - как в анекдоте про памятник Марксу, "а умище-то куда я дену..."

Так вот, ваши высказывания на фоне массированной травли Захарченко выглядят крайне подозрительно.
Я этому дала свою интерпретацию.

До этого сколько бы ни кричали о проплаченном сливщике Несмияне,я к этому не присоединялась, а когда написала необъективный комментарий - за него извинилась.


Ответ был таким:


http://ani-al.livejournal.com/2052341.html

Не забудь отчитаться, овца, что херовенько у твоего шефа получается поливание помоями Стрелкова.



Я не лгу - я обсуждаю версии:-)
Ещё раз повторюсь.
1. Вы убираете клевету на Захарченко - я убираю непроверенный данные о вас.( только сообщите мне в личку или как-то ещё, а то я могу не узнать)
2 Вы убираете всё перечисленное с извинениями - я делаю то же самое.


Ответ был таким:


IP 128.68.130.29
Хост: 128-68-130-29.broadband.corbina.ru
Город: Москва
Страна: Russian Federation
IP диапазон: 128.68.0.0 - 128.69.255.255
Название провайдера: Dynamic IP Pool for Broadband Customers

А это тебе на десерт, сурковская овца. Обтекай.


вот я не поняла. Я может где-то тщательно скрывала, что  я - москвичка?